Лыко для Наполеона

«Недаром помнит вся Россия про день Бородина», — сказал великий Лермонтов. Сказал, как напророчил: «бонапартовская» страница русской истории была изучена вдоль и поперек. И увековечена в ставших знаменитыми романах и поэмах.

А ведь французский император, прежде чем войти в Москву, «спаленную пожаром», столь же разрушительно прошел через Минск. Беларусь первой лежала на его пути в белокаменную. Первой подверглась опустошению и мародерству. Сегодня мы предлагаем нашим читателям перенестись на 190 лет назад — в Минск и окрестные города. И посмотреть — с помощью хранящихся в Национальном историческом архиве Беларуси документов, — что же тогда происходило на наших землях.

24 июня 1812 года архиепископ Минский и Литовский Серафим спешно покидал Минск. 4 июля, добравшись до Смоленска, он сел за написание рапорта Святейшему Правительствующему Синоду. Но, подписавшись первоначально полным титулом, затем вычеркнул слово «Литовский». Чем руководствовался архиепископ?

Бежавший от неприятеля священнослужитель знал, что прошедший Европу Наполеон уже хозяйничает в Вильно и вот-вот будет в Минске. И потому горькие слова выходили из-под пера Серафима: «Минувшего июня 24 числа поутру Минский г. гражданский губернатор и кавалер Добринский чрез полицмейстера дал мне знать, чтобы по причине приближения неприятеля с армиею к городу Минску и предстоящей от того опасности — старался я принять свои меры к скорейшему выезду из города, для спасения себя от рук неприятеля.

Посему я, взяв с собой принадлежащую дому моему сумму, церковное серебро архиерейской домовой церкви, с тремя большими серебряными подсвечниками — в тамошнюю приходскую Екатерининскую церковь высочайше пожалованными — и лучшие вещи из архиерейской и братской ризницы... принужден был отправиться в 11 часов по полуночи в город Смоленск, яко безопаснейшее место, куда сего июля 2 дня и прибыл. И тут намерен я остаться до тех пор, как Минская губерния не будет очищена от неприятеля...

Приказано было мною лучшие церковные вещи вместе с привезенными из Гродно, а равно консисторские нерешенные дела, синодальные Указы и прочие самоценнейшие бумаги, кои были сложены в сундуке и запечатаны казенной печатью, вывезти из Минска на четырех крестьянских лошадях, для того приготовленных. Но две из них взяты в тот же день одним проезжавшим чрез Минск провиантского штата офицером, которому приказано давать перегонные подводы от селения до селения и другие дать лошади в местечко Раков за 35 верст от города для отдачи одной на почту по распоряжению военной комиссии. Других же лошадей ни наймом, ни покупкою ни за какие деньги достать в городе невозможно было по той причине, что все наши обыватели выбирались из города... А потому все вышеупомянутые... вещи оставлены в Минске...»

Двигающийся к Москве Наполеон превратил лежащий на его пути Минск в центральный склад провианта и сборный пункт для больных и отставших солдат и офицеров. В мужской гимназии захватчики устроили госпиталь на 200 человек. Под лазареты заняли также кафедральный собор, Екатерининскую церковь, острог, монастыри, разные присутствия (учреждения) и множество частных домов.

Практически четыре месяца хозяйничали бонапартисты в городе. Когда русская армия под командованием Чичагова освободила Минск, оказалось, что причиненные убытки достигают 254.000 рублей ассигнациями — огромной по тем временам суммы. Особенно пострадали храмы — православные церкви, католические и униатские монастыри.

«Каменный корпус, к Минскому кафедральному собору прилегающий, в коем помещалась Консистория с архивом и жили в нем соборные духовныя чины и приказнослужители... хотя и уцелел от неприятеля по внешности, но внутри оного неприятелем проломаны стены и поделаны большие залы для помещения больных. Так же хотя некоторыя малые горницы, от этих больших залов отделенныя, от больных очищены, но в них попорчены стены и побиты окошки, прорублены двери. Колокольня и алтарь Кафедрального собора до основания разрушены. Все коридоры и сам двор завалены землею, костями, навозом и всяким дрязгом и нечистотами...»

В Екатерининской трехпрестольной церкви «иконостасы все разломаны, из коих один с правой стороны совсем сожжен, так как и престол, а посему и богослужение в ней не отправляется». Церковная же утварь, вывезенная приходским священником в Смоленск (новая чаша, крест напрестольный новый, осыпанный восточным хрусталем, и другие серебряные, парчовые, с золотой бахромой изделия), оказалась забрана неприятелем.

«Минская кладбищенская деревянная церковь была занята порохом, но как снаружи, так и внутри ничем не повреждена... но поелику касались ее варварские руки, то посему и богослужение в ней прекращено».

Осквернению подверглись не только минские храмы, но и церкви всех окрестных городов, где проходила линия фронта.

«Борисовской Преображенской однопрестольной церкви деревянный иконостас, престол, окошки и ограда неприятелем сожжены, чрез что и служение в ней не совершается». Соборная же Воскресенская церковь была «занята неприятелем под лазарет, иконостас весь в целости, пол, двери, окошки выломаны, престол сожжен, а потому и священнослужение в оной не совершается».

Добыв осенью 1812 года под Бородино «славу быть непобедимыми» (так сам Наполеон уважил военный гений Кутузова, принявшего на себя должность главнокомандующего), русские войска все увереннее вытесняли оккупантов.

Вторая половина ноября 1812 года ознаменовалась небывалой стужей, превратившей щеголеватых наемников Бонапарта в толпу облаченных в грязные рубища людей — с конскими шкурами на плечах, обрывками одеял на ногах, подвязанных лыком и веревками.

Вот где пригодилось прочное белорусское лыко.

Ушло на экипировку спасающимся бегством французам, итальянцам, баварцам, вестфальцам, саксонцам, виртемберцам, швейцарцам, голландцам, австрийцам, полякам, пруссакам, в панике бросающим прямо на снегу своих убитых — таких к концу похода с французской стороны насчитывалось 58 тысяч человек.

Русская армия также несла потери. В записке от 7 декабря 1812 года М.Кутузов сообщал Александру I, что главные силы, насчитывающие при выходе из Тарутина свыше 100 тысяч человек при 622 орудиях, поредели до 48 тысяч и 200 орудий. 12 тысяч солдат не вернулись с поля боя, 48 тысяч раненых и больных оказались в госпиталях. Сильнее других под пулями и ядрами пострадала конница: казачьи полки в лучшем случае остались с полуторастами коней, что составляло не более эскадрона.

В разграбленных же белорусских селениях (конфисковывали тягловую силу, как видим, и свои, и чужие — правда, впоследствии жители пострадавших территорий были временно освобождены от уплаты податей и недоимок) живая скотина и вовсе стала редкостью.

Зато в изобилии лежали на мерзлой земле окоченевшие трупы жертв войны.

Для их захоронения Минской казенной палате на основании письма министра финансов от 17 февраля 1813 года поручалось выделить 3.000 рублей.

Мертвых хоронили, борясь с инфекциями, всю зиму — хотели успеть до оттепели. В рапорте на имя Витебского гражданского губернатора К.Лешерна от 20 февраля 1813 года говорилось: «Найденные в Городецком уезде мертвые тела военнопленных французов — всего 761 — часть малая сожжена, прочие зарыты в глубокие ямы, о чем Вашему превосходительству сим и рапортуем с донесением, что в Городецком повете более на поверхности земли мертвых тел, равно скотских трупов не находится».

Ну а те, кто остался в живых и пережил холодный русский (и белорусский) плен, дождались встречи с покинутой родиной.

Только в сводную ведомость Витебска и уездных городов Велижа, Суража, Люцина, Полоцка, Невеля и Невельского повета, составленную 17 февраля 1813 года, было включено 1920 скопившихся в здешних краях военнопленных разных национальностей.

12 февраля 1816 года последовал указ Александра I о возвращении к родным пенатам всех иностранных военнопленных, розыск которых велся самым тщательным образом, включая госпитали.

И, будем надеяться, благополучно вернулся в отчий дом подавшийся в фейерверкеры французской гвардейской артиллерии Максимилан Лендерс, находившийся «при командире французской гвардейской артиллерии генерале Сорбье», который «в 1812 году во время бегства французской армии был взят в плен поблизости города Вильны...»

Во всяком случае, в циркулярном предписании главнокомандующего в Санкт-Петербурге Вязмитинова в адрес витебского гражданского губернатора от 31 марта 1816 года было четко сказано, что «Его императорское величество во уважение просьбы иностранного помещика Лендерса высочайше повелеть соизволи предписать циркулярно о учинении точнейших выправок о сыне сего последнего». И перечень примет искомого фейерверкера прилагался: «от роду ему 29 лет, росту выше среднего, волосы черные, курчавые, телом был не кривой, рост небольшой, подбородок острый, лицо красноватое, собою статен, между большим и указательным пальцами на левой руке имеет небольшую ямку, сделанную от прививания оспы».

Впрочем, домой по разным причинам направились не все. Согласно документам, 18 августа 1816 года в Витебской губернии оставалось 12 военнопленных, троим из которых светила прямая дорога в острог — за убийство ямщика на почтовой станции. Один саксонец сошел с ума и находился под присмотром. А еще восемь интернационалистов: французы, пруссаки и итальянцы застряли в поместьях белорусского военного губернатора и других помещиков Витебской губернии — в роли учителей и служителей. Самый же богобоязненный из экс-солдат подался в учителя в монастырь местечка Освея.

Перекресток всех ратных путей — белорусская земля, потерявшая во время французского нашествия значительную часть населения (только в Минске из 11.200 жителей осталось 3.480), снова восстанавливалась после разрушительной войны.

Селицкая Людмила, Лариса ЛИСОВА, заместитель директора Национального исторического архива.
Источник: «СБ — Беларусь сегодня» от 26.10.2002 г. http://www.sb.by/article.php?articleID=22419

Расскажите друзьям

Поделиться

Подпишитесь на рассылку

Материалы по теме

Читайте еще